Без вины виноватый

Без вины виноватый

202
Поделиться
Без вины виноватый

Спина - туго натянутой струной, чистый, высокий лоб, прямой и уверенный взгляд живых серых глаз. С порога меня оглушило удивительное сходство этой старой, но очень красивой женщины с Анной Ахматовой. Оно только усилилось, когда Алевтина Сергеевна начала свой рассказ: размеренно, четко расставляя  интонацией акценты - трагические по большей части. Словно раскрыла Книгу судьбы и читала ее - главу за главой: об отце, матери, бабушке, обо всех близких и родных ей людях - и о себе самой. Я слушала ее, а в ушах то ли эхом шагов, удалявшихся в небытие, то ли неизбывным женским стоном в ночной тиши глухо отдавалось:
Уводили тебя на рассвете,
За тобой, как на выносе, шла,
В темной горнице плакали дети,
У божницы свеча оплыла...
«Отец наш, Сергей Константинович Кириллов, прошел две войны: сначала с белофиннами воевал, вернулся ненадолго, а потом, в августе 1941-го, снова ушел - на Отечественную. Нас у мамы четверо осталось: я и трое младших братьев. Бабушка, Мария Николаевна, помогала ей и нас поднимать, и с хозяйством управляться.
Отец на фронте служил в должности связиста-разведчика. В 1943 году получил ранение: было повреждено предплечье и раздроблены пальцы на правой руке. Его подлечили в госпитале и комиссовали. Папа говорил, что ранил его снайпер - во время задания. Рассказывал, и как в разведку ходили, и как приводили в часть языков. Да только это ребятам было слушать интересней, я, девчонка, больше вокруг мамы крутилась. Трудно было, но мы видели, как мама была счастлива: пришел! Живой! А вокруг ведь столько слез было...»
Но, оказалось, ее, Александры Кирилловой, слезы были впереди. Война шла к концу, по всему видно было, что фрицу - конец. И когда казалось, что жизнь вот-вот начнется светлая и радостная, в крепкий деревенский дом громко и настойчиво - словно по двери кирзовым сапогом - постучала беда.
Сергея Кириллова арестовали 8 мая 1945 года - за антисоветскую профашистскую агитацию в условиях военного времени. Через два месяца - суд и приговор: восемь лет исправительно-трудовых лагерей по пресловутой 58-й статье, по которой сидели, были расстреляны и сгинули в лагерях миллионы советских граждан. Погрузили в теплушку с такими же, как он, «врагами народа», и отправили за тысячи верст - в Казахстан.
… А «в темной горнице плакали дети». И молодая еще женщина. И старуха-мать.
«Я письмо Сталину напишу. Какой же наш папка фашист?! Он сам с фашистами воевал!», - вытирая слезы, упрямо твердила десятилетняя Аля. «Тише, тише, ничего не надо писать, что ты!», - тревожно шептала девочке в самое ухо бабушка. А почерневшая от горя мама прятала от детей глаза.
Потом стало еще горше: гадкой, подлой змеей подколодной вполз под дверь дома шепоток, что донос на отца написал свой человек -  сноха, жена его родного брата, Николая, погибшего на фронте в сорок втором.
Молодую жену Николай Кириллов привез из Питера. Городская красавица сразу показалась в деревенской избе чужой: «Бабушка, помню, рассказывала: «Как вошла, я и молву потеряла. На ногах чулочки, баретки на вот таки-и-их кублуках. Как и по снегу нашему шла с вокзала - не пойму. На голове шляпка, а глаза сеткой завешаны. Лицо все разукрашено, брови нарисованы. Как и обращаться к ней - не знаю».
Да если бы только чулочки! Работать питерская красавица не торопилась. Зато зачастила через дорогу - в «казенку»: «Видно, невестка-то вам богатая досталась, - как-то заметила Кирилловым продавщица, - то серьги новые купит, то колечко». А свекровь, придя домой, пересчитала семейные деньги в ящичке, обмерла... и сказала мужу, что надо молодой семье отдельный дом ставить. Решили - поставили, но счастья в нем сыну Николаю не прибавилось. Устроившись, наконец, в МТС - кормить бригады на дальних полях, сноха завела роман с молодым трактористом и ушла к нему, оставив мужа с двумя детьми.
Перед самой войной, правда, вернулась: тракториста призвали в действующую армию, и ей с маленькой дочкой на руках жить стало не на что. Николай принял жену обратно, но страшная обида засела в сердце занозой. Уходя на фронт в сорок первом, махнул в сердцах рукой: «Эх, хоть бы убил меня фашист». И фашист убил - нелепо, бессмысленно: 28 июня, под Курском, во время привала, в расположение артиллерийской роты прилетел один-единственный  шальной снаряд, взорвался неподалеку и никого не повредил, кроме Николая Кириллова, который погиб на месте.
...А жена его и не ждала: привела в выстроенный свекром дом нового мужа - Григория, не дождавшись даже и похоронки... Рос, словно снежный ком, груз обид между родными мужа и его питерской женой.
А за день до Победы за Сергеем Кирилловым пришли...
Сергей Константинович Кириллов отбывал наказание в Карагандинской области, почтовое отделение Долинка. Долинка была столицей целого «невольничьего государства» - Карагандинского исправительно-трудового лагеря (Карлага), одного из крупнейших в системе ГУЛАГ НКВД СССР. Он простирался на триста километров с севера на юг и на двести - с востока на запад.  
За 28 лет существования через Карлаг прошли более миллиона человек. Силами этих людей была построена промышленность Центрального Казахстана, в первую очередь, Карагандинский угольный бассейн, Джезказганский и Балхашский медеплавильные комбинаты. В 1949 году количество заключенных Карлага доходило до 75 тысяч человек: сюда в военные и послевоенные годы ссылали депортированные народы, военнопленных и советских солдат и офицеров, побывавших в фашистском плену.
«В конце сороковых к нам в дом пришел шокшанин Александр Павлович Карманов. Говорили, что он из бывших эсеров, был арестован в тридцать восьмом, но после освобождения сразу в Галич не вернулся, работал некоторое время в лагере вольнонаемным бухгалтером. Оказалось, сидел он там же, где отец, и однажды случайно встретил его в лагерной бане. Отец работал в шахте, и Александр Павлович удивился, ведь у отца почти совсем отнялась рука. Ему удалось договориться, чтобы отца устроили истопником».
Весть согрела всю семью надеждой на скорую встречу, но дождаться Сергея Кириллова второй раз шокшанскому дому было не суждено. За несколько месяцев до окончания его восьмилетнего срока из Казахстана пришла «похоронка».
Жизнь семьи репрессированного Сергея Кириллова сложилась непросто. В сорок шестом голодали страшно. Решили зарезать единственную семейную кормилицу - корову. «Что ж, корова жить останется, а мы все передохнем? - со слезами на глазах распухшими от голода губами убеждала семью и саму себя бабушка Маня. - Будем живы - козу заведем». «Еще чего! Я эту «сталинскую корову» во двор не пущу, - сопротивлялась будущей козе Александра. - Без молочка своего тяжело, но и коза - не скотина!» «Тише ты! Тише! У стен уши, али ты не знаешь?», - испуганно одергивала ее свекровь, второпях закрывая занавеску на окне. Корову зарезали...
Александра, как ни тяжело было одной, замуж после смерти мужа так и не вышла. «Сватался к маме сосед: хороший мужчина, работящий. Обещал помочь детей поднять, и в хозяйстве, говорил, без мужика плохо. Но мама сказала: «Свекровь и дети - моя семья. Проживем как-нибудь».
Сама Алевтина Сергеевна училась в совхозе-техникуме, ходила в отличницах, но от предложения продолжить образование агронома в Караваеве отказалась: «В техникуме никто про отца не знал, а там бы все проверили, учиться бы все равно не дали. Как брату Леве не дали окончить летное училище».
Твердый характер, что и сейчас, видно, помогает ей спину держать, чуть было не довел дочь репрессированного отца до беды. «Я агрономом в Чухломском районе работала, когда «мода» на кукурузу пошла. К нам из райкома приехали, сказали, сеять «царицу полей». А я отказалась: сказала, полей свободных нет, севооборот весь расписан, сеялок для семян кукурузных нет, рук свободных нет - посевная в разгаре, да и агротехники ее я не знаю - не учили. «Сейте, говорю, сами». На следующий день бригада партийных работников на поле пришла: вручную сеяли, но застряли в грязи, чуть сапоги хромовые на поле не пооставляли. Не взошло тогда ничего. Я молодая была - не боялась ничего. Да и бабушки не было уже - одернуть некому. Повезло: время было немного другое».
Реабилитировали Сергея Константиновича Кириллова в 1992 году.
«Я обратилась в прокуратуру, потом  в архиве была. Пока архивариусу помогала его дело искать, наткнулась на дело Николая Михайловича Кириллова - папиного двоюродного брата. Он был священником, а после революции работал конюхом, но являлся членом религиозной общины. Был арестован в 1937-м за то, что «являлся участником антисоветской группировки, незаконно хранил огнестрельное оружие системы «Наган», получил восемь лет лагерей без права переписки. Родные не знали, а я в деле прочитала, что сидел он, оказывается, совсем рядом, в Рыбинске. Умер в лагере в 1942-м.
А дело отца взяла - и руки затряслись. То, что в семье все подозревали, оказалось страшной правдой: донос написала питерская сноха. Рассказала, что отец в компании говорил, что Красная армия к войне была не готова, хоть и знали все, что будет война. Говорил, что в первые месяцы войны были фашисты сильнее, потому и потери были у нас большие, и отступали до самой Москвы. Сейчас-то это всем известно, да и тогда всем известно было, а говорить нельзя - вот и восемь лет лагерей. Мама до этого дня не дожила: схоронила я ее в 1987-м. Но все и так знали, кто отца погубил. После войны та погубительница из Галича уехала, в глаза нам не смотрела. Позднее я узнала, что брат Николай ездил к ней, чтобы убить. Да не убил - не каждому, видно, роль душегуба подходит».
Алевтина Сергеевна во многом повторила судьбу матери: рано овдовела, одна поднимала детей, всю жизнь работала.  «Мама говорила, что умирать не боится, боится, что молиться за нее некому. Я сказал: «Мама, я буду», а она: «Да какая из тебя молельщица, как воскресенье - у тебя то приборка, то стирка, вместо того, чтобы в храм идти». Но после смерти матери Алевтина Сергеевна пошла в храм и даже долгое время пела в церковном хоре Введенского храма. Она и сегодня, на девятом десятке, каждое воскресенье ходит в храм. Молится за маму, за отца, за братьев, которых уже нет в живых... А потом приходит домой и садится за вышивку: из-под ее умелых рук выходят неземной красоты купола, сверкающие золотом, и ангелы, укрывающие своими белоснежными крылами всех, кого она любила и продолжает любить. А зла на тех, кто отобрал жизнь у ее отца, покой у ее бабушки Мани и счастье у ее мамы, она не держит. «Я и не думаю об этом. Бог все рассудит, как должно».