Мы помним Вас,Лев Николаевич

Мы помним Вас,Лев Николаевич

369
Поделиться
Мы помним Вас,Лев Николаевич

Хоть со времен их школярства прошли не годы - десятилетия, каждый - от бывшего блестящего отличника до беспросветного двоечника - и сегодня на вопрос о том, как он представляет настоящего учителя, одним из первых в числе других достойных педагогов назовет именно его. Отличник народного просвещения, Заслуженный учитель школы РСФСР, интеллигентный, выдержанный, прекрасно знающий свои предметы - он не был строг с учениками, он был добр. Но на его уроках всегда царили порядок и дисциплина, потому что даже самый отъявленный школьный хулиган относился к Льву Николаевичу с искренним уважением. Он был настоящий! Но далеко не все ученики и даже не все коллеги-учителя знали о том, что Лев Николаевич был фронтовиком, что прошел почти всю войну в артиллерийской разведке, что воевал героически, за что был награжден не только медалями, но и орденом Красной Звезды. Сегодня, в День Великой Победы, Победы, в которой его, Льва Кириллова, огромная заслуга - мы восполним этот пробел. В помощь нам - огромный архив фронтовых писем Льва Николаевича, бережно хранимый его близкими, воспоминания самого Льва Николаевича и архивные документы Министерства обороны, ставшие доступными с появлением порталов «Мемориал» и «Подвиг народа».
 Война застала Левку Кириллова десятиклассником. «Желание пойти на фронт было большое, но врачебная комиссия из-за моего плохого зрения сначала признала меня годным только к нестроевой службе», - вспоминает свою юношескую обиду Лев Николаевич.
ЛК1.jpg
 И все же в 1942 году на фронт он попал: новая комиссия допустила Кириллова и к строевой. Прошел кратковременные - как это чаще всего было на войне - курсы профессиональной подготовки, был зачислен в 123-ю Ордена Ленина Лужскую стрелковую дивизию 495-го артиллерийского полка в должности разведчика-артиллериста и в составе маршевой роты направлен на Ленинградский фронт.
 И пошли домой письма: теплые, умные, деликатные, пропитанные бесконечной любовью к маме, сводным брату и сестре, оставшимся в Галиче, и тревогой: как они там - одни?
 «Здравствуйте, дорогие мои мама, Леня, Валя! После каждого вашего письма поднимается душевное настроение. Я очень рад, что вы так крепко держите свое хозяйство. Как получишь письмо, так обязательно друзья заставляют что-нибудь спеть, да тут уж сама песня поспевает, только стоит взять мотив. Леня, постарайся успокоить маму, чтобы она не беспокоилась обо мне...». «Сейчас вспоминается, как мы все вместе ездили за сеном. Вспоминается вся наша жизнь. Вспоминается все - до мелочей...». «Мама, сколько литров доит корова и как назвали сосунца, и каков он? А что так мало осталось у вас куриц? Сколько будет стоить сено, если его купить? И вообще, есть ли шансы на удержание коровы? А корова - это ось вашего хозяйства».
 Почти в каждом письме - тревога за отца, арестованного в кровавом 1937 году по ложному обвинению в контрреволюционной деятельности и приговоренного к восьми годам лагерей: «От папы, конечно, ничего нет, я чувствую...». Лев Николаевич даже с фронта все годы службы делал запросы в органы о судьбе отца, от которого не было ни весточки, но ответов так и не получил. «Мама, ты пишешь, узнать о папе. Так я посылал ему письмо и не одно письмо на начальника. Нет ответа...» Только спустя много лет после войны родные узнали, что Николай Михайлович Кириллов, репрессированный в темные годы ежовщины, умер в лагере в Рыбинске летом 1942 года.
 О себе же в каждом письме - немного, легко, часто даже с шуткой, словно и не на войне он, Левка Кириллов, за сотни верст от родного дома, а в гостях у школьных приятелей - в соседнем городе: «Про себя почти нечего писать, жизнь протекает своим чередом. Раз пришлось погостить целый день у фрицев. Сидели трое в укрытии целый день. Но потом дали им такого перца, что они бежали и сеяли по дороге свои даже личные вещи, не говоря уже об оружии. Но не многим и не далеко удалось уйти. В остальном все без изменений. Погода, правда, дурная стоит».
 Или вот еще: «Дома, вы знаете, боялся я дотронуться до чего-нибудь чужого, а здесь приходилось ходить за живым человеком, за этим поганым фрицем, который в нужный момент бывает очень нужен».
 А ведь за стенами землянки, где в перерыве между боями пишет на трофейной «фрицевской» бумаге повзрослевший вчерашний школяр, - война, которую в письмах он по-мирному называет «работой».
 В сорок третьем он защищал Ленинград. «В ушах до сих пор удары льдин о борта металлических барж (солдаты называли их «железными галошами»), в которых нас перевозили с Лисьего Носа из-под Ленинграда по застывшему Финскому заливу на Ориенбаумский пятачок. Этот плацдарм удерживался нашими войсками в течение всей блокады Ленинграда. На нем базировались части Второй ударной армии, чтобы отсюда начать снятие блокады. В январе 1944 года, после прорыва «железного кольца», как называли немцы линии обороны, сооруженные ими вокруг Ленинграда, фашисты так драпанули, что мы едва за ними успевали», - таких подробностей в письмах домой Лев Кириллов не писал. Это строки из послевоенных воспоминаний фронтовика-героя. А в письме домой осенью сорок третьего только всего и есть: «Вчера получил медаль «За оборону Ленинграда».
Потом были тяжелые, кровопролитные бои на Нарвском плацдарме, бои за освобождение Советской Прибалтики. И все это время, «чтобы пушки били метко, несла службу артразведка». Разведчики-артиллеристы внимательно следили за огневыми точками врага и корректировали огонь своей артиллерии: «Наблюдательные пункты приходилось устраивать поближе к траншеям противника так, чтобы хорошо можно было видеть цели, но не вызывать подозрений на себя. Приходилось сидеть на сучьях деревьев со стереотрубой и телефоном. Особенно удобными были для нас сосны-лиры. Занимая новый наблюдательный пункт, я прежде всего старался обнаружить противника-наблюдателя и уничтожить его наблюдательный пункт, скорректировав огонь наших орудий» - писал Лев Николаевич уже после войны: в тревожном сорок четвертом маме этого знать не полагалось. Как не полагалось ей знать и того, что артразведчики не все время сидели в засаде, но и поднимались в наступление вместе с однополчанами: «В Прибалтике были сосредоточены отборные немецко-фашистские части, на которые до конца войны делал ставку Гитлер. Наши части держали активную оборону и вели наступательные бои. Под местечком Лилиенпичи мы прорвали оборону противника и заняли траншеи второй линии его обороны. Разместились в немецком капитально оборудованном блиндаже. И тут нас «взяли в мешок», направили на нас самоходки. Огонь на себя, вызванный комдивизиона Курбатовым и командиром батальона Близнюком при корректировке старшего разведчика Кириллова, заставил отступить самоходки и подошедшие танки противника»... Родные увидели только награды: медаль «За оборону Ленинграда», медаль «За отвагу», медаль «За победу над Германией» да орден Красной Звезды - уже дома, после войны, после Победы. «Мы расположились на ночлег недалеко от города, в сосновом бору, сделали из соснового лапника шалаши для ночлега. Ночь с 8 на 9 мая была холодной. Спаси спина к спине. Долго не могли заснуть. Стараясь согреться. Только сумели забыться, как услышали стрельбу. Кто-то пробежал по нашим ногам, торчащим из шалаша, и, наконец, завалили и сам шалаш на нас. В ответ на наше возмущение услышали: «Дураки! Война кончилась!!!»
Л.Кириллов.jpg
 Вот таким героем он был - наш любимый «физик», наш интеллигентный, нестрогий «астроном», наш Настоящий Учитель. Ребята, одноклассники, все, кто учился у Льва Николаевича: пойдете 9 мая на городское кладбище, загляните к нему - третья или четвертая ограда слева по аллее, что идет прямо от церкви, не сворачивая на главную дорогу. Хоть и без цветов - зайдите: «Лев Николаевич, мы Вас помним. Спасибо за Победу». Ему этого будет достаточно.
Материал подготовила Инна Козырева,наш корреспондент.